No Image

Смерть ребенка после родов

СОДЕРЖАНИЕ
3 просмотров
12 декабря 2019

«На кого он похож?»

Я потеряла ребенка в 31 неделю беременности. Рожала его уже мертвым.

Беременность до 28 недель протекала хорошо, я пошла на плановое УЗИ, и обнаружилось, что у меня нарушение маточно-плацентарного кровотока, к ребенку не поступают питательные вещества , и он в два раза меньше, чем должен был быть. В 28 недель весит около 600 граммов вместо положенных полутора килограммов.

Меня срочно положили в больницу, в отделение патологии беременных, где в итоге я провела три недели. Ставили капельницы, кололи уколы, ребенок даже подрос на 200 грамм. Мы с врачами радовались. А потом очередное УЗИ показало, что у него уже умирает мозг.

Дальше была стимуляция. Три дня я проходила с ним, мертвым, потому что роды никак не начинались. Я так же продолжала ходить в столовую с беременными женщинами. Когда ко мне подходили, спрашивали, какой у меня срок, отвечала: «31 неделя». Никому не говорила, что случилось. Спасало состояние шока, в котором я тогда пребывала.

Я помню замечательную дежурную сестру. У меня в одну ночь очень сильно поднялось давление и болела голова. Я подошла к ней спросила, можно ли мне какую-то таблетку выпить. Она сказала: да, уже все можно. А потом добавила: «Я всю ночь сижу, приходи ко мне в любое время, хочешь, просто поболтаем». Я к ней не пришла, но была благодарна за эти слова: она нашла те, которые были мне необходимы в данную минуту.

Через три дня я сама родила сына. Я была уверена, что вот такие роды, когда ты рожаешь уже не живого ребенка, — особенные, происходят в особенном месте, где будет только врач и я. Но муж сказал: «Я обязательно буду на твоих родах. Это же наш ребенок». С момента, как меня перевели в родовое отделения, он был рядом и поддерживал меня.

Когда начался активный период родов, я не думала о том, какой будет конец. Рожала без анестезии, потому что мне нельзя было ее делать по медицинским показаниям.

Когда роды закончились, нас оставили вдвоем с мужем на два часа. У меня была эйфория, видимо, гормоны все-таки накрыли. Я понимала, с одной стороны, что произошло, что у меня нет живого ребенка, а с другой стороны — я только что родила, стала мамой…

Боль от осознания утраты стала накатывать на второй день, я начала плакать.

В послеродовом все лежали с детьми, они все время кричали. Помню момент: я лежу ночью и — тишина, никто не плачет. И я понимаю, что хочу услышать этот звук, что я от него успокаиваюсь.

Пока я лежала в послеродовом отделении, муж узнал, как можно похоронить сына. Никто особо не объяснял, что делать. Казалось, этого никто и не знает. Можно хоронить? Нельзя хоронить? Мы сначала думали, что нам его не отдадут. В результате — его отдали, и нам удалось его похоронить. Это очень важно, и теперь мы часто ходим к нему.

Я видела, что врачи в больнице мне сочувствуют, но они не могли, не знали, как правильно поддержать. Я слышала: «Через полгода родишь еще. Через полгода уже можно». «Как хорошо, что нет рубца на матке». «Все равно если бы он родился, был бы глубоким инвалидом».

Нужные и важные слова говорили друзья. Моя подруга сказала: «Расскажи мне о нем». И для меня это было настолько правильно и нужно. Еще мне помогали фразы: «Ты самая лучшая мама», «Я с тобой», «Ты можешь рассказать мне все, что хочешь, я готов слушать», «Можно, я тебя обниму?», «На кого он был похож?». Слыша это, я понимала, что люди признают, что это мой ребенок, что он существовал, что он есть.

Первую неделю после выписки муж взял отгулы и был со мной круглосуточно. Приходили наши мамы и по очереди готовили нам еду, помогали с бытом, за что я им очень благодарна. Потому, что какие-то привычные вещи, которые мы делаем, не задумываясь, — покормить кота, постирать белье, приготовить обед – становятся в такие моменты совершенно невыносимыми.

В сильной депрессии я была год. Сначала пыталась справиться сама, без лекарств. Нашла новую работу, пыталась заняться спортом. У меня началась совершенно мне не свойственная активность. Я сейчас оглядываюсь и понимаю, это все тоже было следствием шока. Когда ребенку должно было исполниться полгода, мне стало совсем плохо, я пошла к психиатру, и она мне прописала таблетки.

Когда сыну исполнился год, мы устроили день рождения, позвали наших родителей, близких друзей. Испекли торт, поставили свечку, заказали шарики. Мне хотелось, чтобы это был не день скорби, а настоящий день рождения, праздник. И он получился. Мы пустили шарики в небо, задули свечку, вспоминали, сказали тост, насколько этот ребенок изменил нашу жизнь. После этого мне стало легче. Конечно, я не могу сказать, что горе проходит: оно не проходит. Внутри всегда будет дыра, но ты начинаешь учиться жить с ней. Учишься заново смеяться, радоваться.

Мы благодарны Соломону за то, сколько любви он нам принес, мы в себе открыли столько родительских чувств. Мне кажется, я очень сильно изменилась. Эта любовь, которую мы чувствуем к нему, она все время теперь с нами. Если кто-то спрашивает, есть ли у нас ребенок, отвечаем, что да, есть. Если вопросы следуют дальше, сколько ему лет, мы уже говорим, что он умер. Ну как иначе ответить? Разве можно сказать, что у нас нет детей, если он есть?

Когда с нами это случилось, фонда «Свет в руках» еще не было. Он появился только через год. Никакой информации, как пережить случившееся, на русском языке практически не было, всю информацию я брала на западных сайтах. В том же инстаграме существует целый мир, где англоязычные мамы, потерявшие детей, создают себе отдельные аккаунты, пишут об этом. И очень все друг друга поддерживают. Целая сеть поддержки. У нас такого не было, я не знала, куда обратиться. Я очень рада, что наконец-то это появилось в нашей стране.

«Мама не плачь, отпусти меня, пожалуйста»

Диана Фомина, Набережные Челны

Через четыре месяца после свадьбы я узнала, что беременна. Все последующие пять месяцев чувствовала себя хорошо, с анализами все было в порядке. И вдруг резко на 19 неделе начались отеки, пошла на прием к акушеру-гинекологу в женскую консультацию, и оказалось, что за неделю я прибавила четыре килограмма.

«Вы, наверное, едите много макарон, налегаете на картошку. Идите домой, а если будете много есть, положу в стационар». Пришла на следующий прием, оказалось, что еще прибавила три килограмма. На майские праздники меня приняла другая врач – прежняя была в отпуске. Она посмотрела, отпустила, ничего не сказала. Но я все равно чувствовала, что что-то не то, хотя беременность первая, ничего не знаю толком, все успокаивают, что так бывает — у беременных отеки.

Вечером позвонила заведующая (это была пятница) и сказала, что, скорее всего, у меня гестоз и нужно приходить в понедельник к врачу.

Накануне приснился сон, как недавно умерший дедушка мужа уводит с собой маленького ребенка. Утром пошла в поликлинику, давление стало подниматься — 130-140, проверили зрение и – сказали прийти завтра… Уже точно зная, что у меня серьезные проблемы, дождалась мужа, мы с ним пошли к заведующей, и только после этого на меня внимание обратили. Вызвали «Скорую», которая увезла меня в перинатальный центр. Там уже было совсем другое, внимательное отношение.

Читайте также:  Миграционный адвокат в спб

Там пытались сбить давление, как-то исправить ситуацию. А потом врачи сказали, что мое состояние тяжелое, резко повысился белок, и надо срочно проводить роды. Я еще думала, что его можно будет спасти, выходить после родов. Но мне дали понять, что это невозможно. У меня началась истерика, я отказалась от кесарева сечения: «Ищите, что со мной не так, но не трогайте ребенка».

В этот момент врачи вели разговоры с мамой и с мужем, чтобы они меня уговорили рожать. Давление было 220, и врачи говорили, что еще час, и либо я умру, либо — паралич или инсульт. Пришла заведующая и стала ругаться (сейчас понимаю, что она была права), говорила, что ребенка в любом случае не спасти, но если вместе с ним умру и я, то каково будет моим близким?

Мама и муж тоже уговаривали, говорили, как я им дорога.

Но я все равно отказывалась, поскольку думала о ребенке. Когда мне принесли на подпись бумагу с отказом от операции, у меня уже начала дергаться рука. Врачи сказали, что времени у меня совсем мало. Тогда я сдалась.

Сделали экстренное кесарево, родилась девочка 250 грамм, 23 сантиметра. Об этом мне сказали только наутро. Я в первое мгновение еще понадеялась, что она — жива. Нет! У нас осталась только бирка и фотография с УЗИ.

Когда утром очнулась – рядом лежали роженицы после кесарева, и они меня все спрашивали, кто у меня родился, какой рост, какой вес. Хорошо, врачи попались хорошие в перинатальном центре, они тут же подбегали к ним, просили не задавать мне вопросов. Подходили медсестры, успокаивали, подбадривали. Одна даже косичку мне сделала.

Но я плакала целыми днями.

А потом перевели из реанимации в общую палату, где со мной лежала девушка, у которой недоношенный ребенок был в тяжелом состоянии, не ясно, выживет — не выживет. Мы с ней обе говорили на одну тему, каждая со своим горем, каждая плакала.

Когда меня выписывали, надо было пройти через зал выписки, там стояли люди с воздушными шарами в руках, ждали, когда выдут те, у кого были благополучные роды. А я шла одна…

Два месяца на больничном плакала беспрерывно.

Очень поддерживали муж, родители.

Через два месяца предложили новую работу в бешеном темпе, что даже нельзя было подумать о чем-то, я ушла в нее с головой и, казалось, справилась. Но, как только темп спал, я опять начала погружаться в депрессию.

Особенно плохо было где-то через полгода, в день, когда ставили предварительную дату родов.

Справиться, на самом деле, помогли сны. На следующий день после операции мне приснился человек, похожий на Бога, во всем белом, который уводил за руку ребенка. Это была девочка, которая повернулась и сказала: «Отпусти меня мама, пожалуйста». И позднее мне приснился сон, как будто дочка играет и говорит: «Мама не плачь, отпусти меня, пожалуйста, мне же хорошо». После этого сна я проснулась и поняла, что на самом дела Бог есть, и дала себе слово перестать рыдать, взять себя в руки. Ушла с головой в обследование собственного здоровья, которое показало, что у меня все в порядке.

Важно, что муж смог похоронить дочку. Он ее похоронил в одной могилке с дедушкой. Я смогла туда приехать только через полгода: мне легче было понять, что она на Небе. Но сейчас я спокойно отношусь к тому, что тело ее там, и прихожу вместе с мужем.

Помогая другим…

Юлия Карасева, Люберцы

Моей дочке — 16 лет. Через несколько лет после ее рождения у меня был самопроизвольный выкидыш, потом – замершая беременность.

К такому грустному развитию событий я не то что бы была готова, но, поскольку уже была психологом, знала, как из этой ситуации выкарабкиваться

Я знала, насколько широко распространены перинатальные потери и насколько они замалчиваются в обществе. Я считаю это несправедливым, неправильным, потому что множество женщин оказываются потом в тяжелом состоянии, бывают и суициды, и развод, распад семей…

После замершей у меня случилась благополучная беременность, постоянно была угроза ее прерывания, но, с помощью врачей, удалось сохранить, и у меня родился сын.

После у меня был еще один выкидыш.

На самом деле справиться с этой болью, разобраться и отпустить мне помогала не только поддержка близких, в том числе – дочки, с которой мы и сейчас очень близки, но и то, что я стала помогать другим женщинам (безвозмездно) пережить случившееся.

Все беременности – это факт биографии женщины, даже если они закончились трагично. Важно только понять это, принять, возможно – проработать…

Благотворительный фонд «Свет в руках» оказывает психологическую и информационную поддержку всем, столкнувшимся со смертью ребенка до, во время и после родов. Кому-то важно просто услышать про опыт других, кому-то необходима психологическая помощь. Если вы столкнулись с этой бедой, обязательно обращайтесь за поддержкой.

4 января 2019 в 9:00
Марта Вишневская (имя изменено по просьбе автора) / Фото: pinterest.com / LADY.TUT.BY

Я решилась написать этот текст, потому что стала свидетельницей одной ситуации: две барышни обсуждали общую знакомую — мол, ей уже за сорок, а она все не замужем и детей нет.

Дело в том, что я знала эту женщину и то, что когда-то она была замужем. И ребенок у нее тоже был, только умер спустя несколько часов после рождения. Но кому это интересно? Мало кто из женщин признается или проговорится о том, что они вроде как тоже мамы, но не совсем. Потому что их дети умерли, едва появившись на свет.

Если честно, рассказывать о том, что у тебя умер ребенок в родах, отчего-то неловко. Как и шестнадцать лет назад, так и сейчас. Ты как будто проживаешь жизнь в каком-то неизвестном тебе статусе. Когда ты вроде стала мамой, но не совсем. И вроде как не имеешь права так называться. Ведь ты не качала своего ребенка на руках ночами. Не кормила грудью, не гуляла с коляской по парку. Все, что тебе досталось, — это прожить девять месяцев вместе с ним, пока ребенок находился внутри твоего живота, а потом получить свидетельство о смерти.

И хорошо, если ты вписала в бумажку то имя, которое выбрала, пока носила ребенка в себе. Может быть и так, что придумываешь его наспех, чтобы заполнить несчастный листок.

И ты со своим горем остаешься совершенно одна. Как женщина, как мама… Но вынуждена коммуницировать с огромным потоком людей, которые видели тебя с животом. На радостный возглас коллег: «Ну что, как назвали»? — отвечаешь скомканно: «Она умерла. Назвала так-то». И тонешь во взглядах, полных сочувствия и смущения. Пытаешься как-то спасти этот неловкий момент, сместить вектор на что-то другое вроде: «А погода сегодня чудесная! Как твои дела?». И ожидаешь, когда же собеседник аккуратно попрощается с тобой.

А потом рыдаешь на дне ванны, еле сдерживаясь, чтобы не полоснуть по венам бритвой. И, прогуливаясь по городу, отовсюду слышишь плач младенцев и замираешь, глядя на матерей, которые устало и счастливо поднимают детей на руки.

Читайте также:  Банк спермы сколько платят

Ты ждешь, когда закончится этот период знакомых и друзей, которые в курсе твоей ситуации, чтобы перестать отвечать на вопросы. Чтобы замереть в коконе личной драмы и попытаться ее пережить. Чтобы не слушать: «Ну ничего, еще родишь», «Господу виднее».

Ты помнишь, как в роддоме тебя переселили в отдельную палату. Врачи понимали: той, у которой ребенок умирает в реанимации, не место среди мамочек. Тут надо деликатно. Кто знает, что будет через пять минут, через два часа, через сутки.

Через два дня мужской голос сообщит сухо: «Ваш ребенок умер». И тебе дадут один день, чтобы закрыться в палате и выплакаться. Принесут таблетки, чтобы пропало молоко. И еще одну — «для сна».

Благодаря таблетке «для сна» погрузишься в странное зыбкое состояние, и происходящее станет будто сном из мультфильма «Ежик в тумане», где ты бредешь в одиночестве и ищешь уже несуществующего человека.

До выписки будешь слышать, как ночами плачут младенцы, и, вслушиваясь в тихое плаксивое мычание, впервые не раздражаться детским криком.

Выписываешься тайно, выходя из роддома со справкой о смерти. Проходишь через главный вход с понурой головой, без цветов и поздравлений, с грудью, еще полной молока, и болью до краев души. С мутной головой от таблеток «для сна». Их действие продлится еще пару суток, а потом, когда похороны и родственники вокруг суетливой толпой, вдруг прекратится. И ты ощутишь, что такое быть оголенным проводом и бить током без разбору каждого, кто до тебя дотронется.

Запомнится с того дня лишь укол успокоительного от приятельницы-врача и гроб размером с походный рюкзак, опущенный в землю. А потом, дома, за поминальным столом будут разговоры о том, что зима выдалась холодная, «ты где праздновать Новый год будешь?» — полушепотом, чтобы ты вроде как не услышала.

Ты думала, что худшее — это все пережить. Окажется — нет. Худшее — это стать тем самым неопределенным статусом, когда поддерживать тему материнства в кругу знакомых будет очень неловко. Ты ведь в курсе: какие анализы надо сдавать, токсикоз, тяга к сладкому, слезливость и раздражительность, а потом — подготовка к родам. И сами роды — мучительные, но в предвкушении того счастья, когда забудется вмиг и боль, и унижение от самого процесса.

Ты вроде бы можешь поучаствовать в диалоге, но осекаешься: а стоит ли? Ведь придется признаваться в пережитом, а на это ты не способна. Как и врать, что, мол, подруга рассказывала. И ты выключаешь себя из этой жизни. Делаешь вид, что не в курсе, каково это — девять месяцев носить под сердцем ребенка и ожидать его рождения, проживая все этапы триместров.

И обязательно кто-то, кто не в курсе, скажет тебе: «Вот родишь — тогда поймешь». Или: «Ой, ты такая худая, но забеременеешь — поправишься». А ты ничего, молчишь и держишься за невидимый столб внутри тебя, за нечто уставшее внутри, что зовется душой.

Через какое-то время решаешься снова стать мамой. И от мысли, что придется пройти все это заново, становится плохо вплоть до панических атак.

На радостные возгласы и поздравления ты не реагируешь. Даже хамишь. Ну не можешь ты радоваться и прыгать, как дрессированная кошка, от того, что внутри тебя ребенок. И просишь заранее ничего не говорить, не покупать. И сама ты ничего не покупаешь. Ни кроватки, ни подгузников, ни распашонок.

«Суеверная что ли?» Тебя пытаются «зарядить позитивом», а ты думаешь только о том, как не разреветься и не сказать правду. О том, что не суеверие это, а знание, каково это — возвращаться в квартиру и не понимать, куда теперь деть упаковку подгузников, погремушку, нежные белые пинетки, связанные бабушкой. Ты находишься среди детских вещей и сходишь с ума, а ночами слышишь фантомные удары ножкой внутри живота и комкаешь рукой те самые пинетки белого цвета.

Все девять месяцев второй беременности тихо ревешь в ванной, чтобы не видел муж. Никому не говоришь, как тебе страшно. Что ты не знаешь, каково это родить — и обнять собственное дитя, в твоей памяти лишь человечек под колбой в проводах, а потом в гробу. Ни крика на память, ни ручки на ладони.

В роддоме другие беременные будут спрашивать: «Ребенок первый»? Остается только врать. Только каждый раз в этом вранье ты предаешь себя и ту девочку, у которой уже было имя.

А сколько женщин, так и не решившихся на вторые роды? Тех, кто смирился с обыденными замечаниями: «Будь ты мамой, поняла бы»… И снова, и снова хоронить дитя, которое, так случилось, прожило всего лишь несколько часов.

Однажды, когда думаешь, что призраки прошлого все-таки тебя отпустили и ты научилась врать, что мама одного ребенка, прошлое настигает.

Спустя несколько месяцев после похорон я поделилась произошедшим со своей учительницей, которая пережила тот же опыт. Хотелось поговорить, не притворяясь, обо всем этом — реанимации, реакции врачей, похоронах и груди, которая болела от бесхозного молока.

А через десять лет узнаешь — та учительница поделилась сомнениями с другим педагогом твоей школы: «Скорее всего, у нее ребенок не умер. Это она все придумала, потому что родила без мужа. А сама ребенка в детдом отдала. Она, когда все это рассказывала, не плакала. А была бы мамой, похоронившей дочь, рыдала бы».

Слухи рождаются быстрее, чем дети, и вот ты уже не мама, потерявшая дочь, а дрянь, которая сдала ребенка в детский дом. «Потому что не плакала» — такой аргумент без права оправданий. Ты сидишь, держишь в себе все это дерьмо, которое на тебя вывалили, чтобы ты знала о сплетнях (и хорошо, что сказали), и не понимаешь, почему люди настолько циничны. Даже те, кто вроде пережил то же самое, что и ты.

Понимаете, почему о мертвых детях лучше никому не рассказывать? Ты отчего-то всегда виновата. Всегда вынуждена оправдываться.

И ты берешь свидетельство о смерти и просишь мужа отвезти его в школу и положить той учительнице на стол. Со словами: «Пожалуйста, перестаньте распространять сплетни, что ваша бывшая ученица сдала ребенка в детский дом. Вот справка. Убедитесь». А потом испытываешь стыд за то, что пришлось все это делать.

Кто-то спросит: а зачем мне все это знать? Мир жесток, люди умирают, и это не новость. Я помню, как будучи беременной, поделилась с одной женщиной, что мне тяжело сейчас быть в положении. Потому что я уже была в этом статусе, но ребенок умер. И она сказала мне: «Ну и не надо было мне этого говорить. О таких вещах не сообщают».

Я все пытаюсь понять — почему? Почему женщины должны стесняться того, что они стали мамами без ребенка? Почему чувствуют себя виноватыми за то, что говорят правду?

Почему обязаны оберегать чувства других людей, но при этом сталкиваться с пренебрежением, с таким фидбеком, будто ты спекулируешь на жалости.

Да, иногда дети умирают, едва родившись, и, к сожалению, это происходит гораздо чаще, чем многие думают. Просто огромное количество женщин об этом не говорят, не признаются — они молчат. И многие даже не представляют, сколько знакомых женщин утаивают эту правду.

Читайте также:  Как стать военной девушке

Но мы прячемся в обычной жизни, рассказывая все, как есть, лишь гинекологу. Потому что знаем, что, рассказав, снова почувствуем себя виноватыми, не такими, как все. Хотя вселенная сделала больно — тебе.

В их доме прямо при входе видишь фотопортрет: улыбающаяся семья в обнимку – Пётр, Юлия и их дочь Вика, и надпись: «Любовь такая лишь раз бывает…» Он – 34-летний водитель-дальнобойщик, занимающийся грузоперевозками, она – учительница истории. Он родом из Новоскольского района, из многодетной семьи, она – коренная белгородка. Они прожили душа в душу больше 10 лет, построили двухэтажный дом, растили дочь и очень хотели ещё детей. В августе этого года Юлии Можайцевой исполнилось бы 32 года. Теперь её нет, а муж остался с тремя дочерьми на руках, две из которых – малютки-близняшки. В конце мая этого года Юлия умерла при родах в областном Перинатальном центре.

Прошло уже полтора месяца со дня смерти жены, а Пётр всё не находит себе места, не может нормально работать. Написал письмо в АиФ, чтобы хоть как-то отвести душу, подробно рассказал всё, что произошло, при встрече с корреспондентом «АиФ-Белгород».

– Мы очень хотели второго ребёнка, но у Юлии долго не получалось забеременеть, – вспоминает он. – Хотели даже ехать в Москву на ЭКО. Потом, в ноябре 2007 года, когда узнали, что Юлия ждёт ребёнка, были безумно счастливы. А когда ещё на УЗИ нам сказали, что будет двойня, были просто в восторге.

С врачом Перинатального центра Светланой Райковой они познакомились в марте 2008 года, решили, что наблюдать за Юлией и оказывать помощь в родах будет она. Два раза в апреле и в мае Юлия лежала на сохранении в Перинатальном центре. К концу мая у женщины появились отёки.

Поскольку первую дочь она рожала через кесарево сечение, и учитывая, что ожидается двойня, врач рекомендовала заранее лечь в стационар. 30 мая Юлии стало плохо, её поместили в реанимацию. На следующий день Пётр общался с ней по телефону и услышал, что ей лучше. Но в тот же вечер 31 мая, около 18 часов, она сообщила мужу, что ей снова хуже. Это был их последний разговор. Около 21 часа ему позвонила Райкова и поздравила с рождением двух девочек, вес которых 2380 кг и 2090 кг – нормальный для двойни. На вопрос о состоянии жены врач ответила, что Юлия в реанимации, и сказала, чтобы он пришёл на следующий день часам к 11-ти, принёс минералку без газа и лимон.

– В 6 утра 1 июня я звоню в роддом, спрашиваю о жене, а мне говорят: «Лучше приезжайте», – вспоминает Пётр. – Мы с тёщей тут же выехали. Нас никто из врачей не встретил, а охранник у ворот говорит: «Вы родственники женщины, которую повезли в морг?» Потом вышел какой-то незнакомый врач, сказал, что у жены не выдержало сердце.

А вот Светлана Райкова так ни разу с родственниками и не поговорила.
– Все нам объясняли, что произошло, все приносили соболезнования и извинения, кроме неё! – возмущается Пётр Можайцев. – Мне говорили, что она испугалась, растерялась, что, когда поняла, что уже поздно что-то изменить, вызвала всех врачей, и они ночью мчались в роддом кто на чём. Я не виню врачей, делавших вторую операцию, которые пытались её оживить. Столько везде говорят о Перинатальном центре, а о нашей трагедии – ни слова!

9-летняя дочь Вика теперь для отца – поддержка и утешение. Она как-то сразу повзрослела, а раньше была такая беззаботная. За малышками ухаживает сестра Петра, 36-летняя Наталья, оформила на себя отпуск по уходу за детьми до полутора лет. Помогают и другие родственники. Так что сказать, что Пётр остался брошен один на один со своей бедой, нельзя. Но сам он не знает, как жить дальше.

– На похоронах мне говорили, мол, не раздавай юлины вещи до сорока дней, – говорит он. – Они не понимают, для меня это – как музей: откроешь шкаф, там её платья, духи, её запах, и кажется, будто она рядом.

Уезжая в командировку, Пётр вместо иконки берёт с собой фотографию жены.

– Она за мной ходила, как за малым ребёнком, – вспоминает он.- Когда уезжал, письма мне писала о любви и отдавала, когда возвращался. Никогда не повысила голос, ни со мной, ни с родителями ни разу – ни одного конфликта, жили в такой любви, что все завидовали.

«Никто не застрахован от смерти в родах»

– Случаи смертности, связанные с беременностью и родами, очень редки, но имеют особое социальное значение, это горе для семьи и близких людей, часто сиротами остаются дети, – говорит начальник управления медицинский проблем семьи, материнства, детства и демографической политики Наталья ЗЕРНАЕВА. – Смерть Можайцевой Юлии Вячеславовны в перинатальном центре областной клинической больницы, который является ведущим учреждением родовспоможения в области и где оказывается высококвалифицированная медицинская помощь женщинам с осложненными родами и тяжелыми заболеваниями, тяжело переживается всеми медицинскими работниками, причастными к ведению беременности и родов.

В департаменте здравоохранения и социальной защиты населения области была создана комиссия для выяснения причин, приведших к трагедии. В ходе служебной проверки были проанализированы все этапы оказания медицинской помощи. Течение беременности у Юлии осложнилось гестозом второй половины беременности, в связи с чем она была госпитализирована, получала лечение не в обычном отделении патологии беременных, а в реанимационном отделении перинатального центра.

Проводимая терапия позволила стабилизировать течение заболевания, однако вследствие начавшегося разрыва матки по рубцу (в первых родах было проведено «кесарево сечение») в сосудистое русло попали околоплодные воды. Эмболия околоплодными водами, подтвержденная гистологическим исследованием, является непредотвратимой причиной смерти. Бригада лучших специалистов с 23 часов 31 мая до 6 часов 1 июня пыталась сохранить жизнь Юлии, было сделано все возможное.

– Материнская смертность при такой патологии составляет 85 процентов, это общемировые показатели, – говорит заместитель главного врача областной больницы святителя Иоасафа по родовспоможению Лидия ВАСИЛЬЧЕНКО. – За последние 10 лет у нас в Перинатальном центре не было ни одного подобного случая, и все мы, конечно, очень переживаем и сочувствуем этой семье.

По словам Лидии Сергеевны, Светлана Райкова – врач с 10-летним стажем, приехала из Курска, работает в перинатальном центре с 2004 года. В данный момент, с того самого случая, она находится в отпуске, и, возможно, за пределами области.

– Я не хочу оправдываться, я понимаю родных, обвиняющих врача, но ведь врачи не всесильны, – говорит Лидия Сергеевна.

Наблюдение за малышками ведут непосредственно специалисты перинатального центра. Организовано специальное питание для младенцев. К сотрудникам перинатального центра применены меры дисциплинарного взыскания.

– Члены комиссии беседовали с родственниками Юлии, были объяснены все причины, приведшие к трагедии, – говорит Наталья Зернаева. – Однако горе семьи несоизмеримо ни с какими нашими объяснениями. Еще раз хочу принести извинения и глубокие соболезнования семье Можайцевой Юлии Вячеславовны от себя лично, всех медицинских работников. Простите нас!

… Мать Юлии Любовь Алексеевна, вспоминая со слезами, какая белая, без единой кровинки, была её дочь в гробу, говорит:

– Для врачей это просто случай. А нам как жить? Для нас всех это горе на всю жизнь.

Комментировать
3 просмотров
Комментариев нет, будьте первым кто его оставит

Это интересно
No Image Советы юриста
0 комментариев
No Image Советы юриста
0 комментариев
No Image Советы юриста
0 комментариев
No Image Советы юриста
0 комментариев
Adblock detector